"Тот вечер в доме госпожи фон Г., несмотря на то, что всеобщее недовольство вначале, казалось, сулит несчастье, имел благотворные последствия для барона. Его озарял некий особый блеск, и он вошёл в моду больше, чем когда-либо раньше. Он был по-прежнему погружён в себя, рассеян, говорил сбивчиво и туманно, вздыхал, смотрел на людей ничего не выражающим взглядом, рискнул даже несколько раз небрежно повязать галстук и появиться в пальто льняного цвета, которое он специально заказал, так как и цвет, и форма очень ему шли, как он считал, а сама бессмысленность казалась интересной. Всё это находили восхитительным, прелестным. Каждый и каждая дама подстерегали момент, чтобы оказаться с ним наедине и выспросить всё о предполагаемой тайне, и за этим стояло нечто большее, чем просто любопытство. Иная девица задавала вопросы в надежде, что ничто иное, как признание в любви будет ответом барона. Другая, не имевшая такой надежды, приступалась к барону, хорошо понимая, что если мужчина готов открыть молодой женщине какую-то тайну, будь это даже тщательно скрываемый любовный союз с другой, он дарит ей вместе с этим хоть небольшую часть своего сердца, и обычно потом та, что удостоилась доверия, мало-помалу может увеличить свою долю за счёт счастливицы, пока не завоюет всё. Дамы желали знать тайну, чтобы выступать потом в роли образованной хозяйки, а молодые люди потому, что никак не могли понять, почему необычное произошло с бароном, а не с ними, и хотели выяснить, что надо предпринять, чтобы стать такими же интересными, как он. Но рассказать о том, что произошло в тот день в квартире Шнюспельпольда, было, конечно, невозможно. Барон был вынужден молчать, потому что открыть-то ему было в сущности нечего. И по этой самой причине он скоро вообразил себе, что в самом деле владеет некой тайной, которая тайной была и для него самого. Другого человека, более меланхолического склада, эта мысль могла бы довести до сумасшествия, но барону она ничуть не мешала, он даже забыл имевшуюся тайну и Шнюспельпольда, и прекрасную гречанку заодно.