В это время Амалия Симпсон, оказавшись искусной кокеткой, сумела вновь привлечь к себе барона. Теперь его главным занятием было сочинение плохих стихов, совсем уже скверных мелодий к ним, чтобы прохныкать потом перед дочкой банкира эти уродливые создания своей упрямой музы. Им восхищались. Он был на небесах. Но долго продолжаться этому было не суждено. Однажды поздно ночью, когда, вернувшись с приёма у банкира Натанаэля Симсона, барон велел себя раздеть, желая вынуть кошелёк из нагрудного кармана фрака, он обнаружил там маленькую записку, на которой было написано следующее:

"Несчастный, ослеплённый! Неужели ты можешь забыть так легко ту, что должна была стать твоей жизнью, всем для тебя, ту, с кем высшие силы связали тебя для высшего существования?"

Его как будто бы пронзило электрическим разрядом. Не кто иной, как гречанка написала эти слова. Небесный облик стоял перед его глазами, он держал её в своих объятиях, он чувствовал на губах горячие её поцелуи. "Ха! – воскликнул он в восторге. – Она любит меня и не может со мной расстаться! Исчезни, мерзкий обман! Возвращайся в ничто, наглая дочь банкира! Бежать к ней, божественной, прекрасной, неземной, броситься к её ногам и вымолить прощение!"

Барон хотел бежать, однако камердинер возразил, что, пожалуй, лучше было бы сейчас отправиться спать, тут барон схватил его за горло и, окинув его испепеляющим страшным взглядом, воскликнул: "Предатель, ты говоришь о сне, когда в душе моей пылает Этна любовного огня!" И пока камердинер продолжал его раздевать, он целовал записку, произнося при этом невразумительные и непонятные речи. Так и не поняв, как эта записка попала в его карман, он улёгся в постель и вскоре заснул сладким сном.

Можно себе представить, с какой поспешностью, элегантно и красиво одевшись, барон на следующее утро отправился на Фридрихштрассе. Его сердце сильно билось от восторга, но ещё сильнеё от страха и смущения, когда он взялся за шнур колокольчика. Если бы только не эти жестокие требования, думал он, и долго медлил перед дверью в тяжёлой борьбе с самим собой, пока наконец не решился с мужеством отчаяния сильно дёрнуть за шнур.